Часть 2

Led Zeppelin

Ричард Коул — Лестница в небеса. Led Zeppelin без цензуры.

  • 3. Роберт
  • 4. Бонзо
  • 5. Джон Пол
  • 6. Джимми
by Pyostriy

Роберт

— Роберт, ты хочешь потратить свою жизнь в рок-группе? У тебя есть возможность получить прекрасное образование и сделать карьеру. Не позволяй себе оказаться на обочине жизни. Не позорься.
Эти слова произнёс Роберт Плант-старший, чей сын страстно желал быть рок-певцом. Для старшего Планта, инженера-строителя, который предпочитал Бетховена всяким Битлз, музыкальные амбиции сына превратились в кошмар. Он не мог смириться с тем, что мальчик тратит жизнь в погоне за неосуществимыми мечтами.
Роберт-старший тщетно тратил множество тревожных часов в мыслях, как вернуть сына к более «респектабельной» жизни и карьере. Тем временем младший Плант самостоятельно собирал инструменты (гармошки и казу), и относился к ним как к творениям Страдивари. Пока его отца угнетало отсутствие интереса у Роберта к образованию, подросток позировал перед зеркалом и учился петь под записи Элвиса.

Большинство рок-музыкантов, от The Beatles до Stones и Led Zeppelin, которые появились в шестидесятые, пришли из рабочего класса. Их родители пережили ужас и лишения Второй мировой войны, включая жестокую бомбёжку Лондона, которая предала город огню и оставила множество руин. Английская экономика пребывала в кризисе и с трудом восстанавливалась после войны. Для многих молодых музыкантов в Англии, которые росли в домах, где слушали Фрэнка Синатру или оркестр Стэна Кентона, рок-музыка стала способом не только выбраться из бедности, но и выразить свой протест, а также выступить против традиций среднего и высшего классов, которые, по их мнению, притесняли и чинили боль их семьям. Годы спустя рок-музыка превратилась в мощное оружие бунта.
Но в то время, когда рок являлся музыкой бедных, семья Плантов принадлежала к среднему классу. Роберт родился в 1948 году в Вест-Бромвиче, графство Стаффордшир, и рос в Мидлендсе, маленьком сельском городке Киддерминстер. В ранние дни Led Zeppelin Роберт производил впечатления интеллигента, иногда презрительно поглядывал на нас, простолюдинов. Он никогда не говорил снисходительно, но снисхождение сквозило в каждой клетке, словно он был сделан из узоров.
Роберт ходил в школу Короля Эдуарда VI в Сторбридже, где школьные проказы составляли часть его жизни. Однажды он спрятал пару теннисных туфель в пианино, после чего учитель не мог ничего сыграть. Эта проделка стоила Роберту исключения из музыкальной программы, самого любимого урока.
С четырнадцати лет Роберт начал отращивать волосы (чтобы девочек привлекать) и принялся играть с рок-группами. И времени на школу уделял меньше, хотя проявлял интерес к таким предметам, как археология. Больше всего его привлекала музыкальная карьера, хотя семья отнеслась к этому скептически.

В какой-то момент Роберт-старший решил, что страсть к музыке его сына постепенно утихнет. Иногда он возил своего парня на концерты в клуб «Севен Старз Блюз», где подросток пел с группой Delta Blues Band, в составе которой играли Крис Вуд на флейте и Терри Фостер на восьмиструнной гитаре. Когда публика песни знала, то одобрительно гудела, и молодой певец приходил в восторг. Но Роберт стремился показать неизвестные блюзовые вещи, например Блайнд Бой Фуллера, и толпа замолкала и чувствовала себя неуютно, словно ей исполняли «Кармен» или «Мадаму Баттерфляй».
Роберт был достаточно умён, чтобы понять, что его шансы достичь успеха незначительны. «Даже самые талантливые вокалисты обычно не доходят до финиша, — говаривал он. — Я даю себе срок до двадцати. Если к этому сроку не получится, займусь чем-нибудь другим».

Роберт переходил от одной группы к другой, The Crawling King Snakes (по песне Джона Ли Хукера)... Black Snake Moan (названной в честь вещи Блайнд Лемон Джефферсона)... The New Memphis Bluesbreakers. Когда он играл свои версии музыкальной классики, его голос начал привлекать больше внимания. Мощный, чувствительный, душевный, он буквально притягивал людей.
«Может что-то меняется», — делился надеждами Роберт с друзьями, выступая перед полным залом. Но несмотря на растущее признание, разочарований всё же было больше.
В 1966 году, после того, как он присоединился к группе Listen, каким-то скаутам из CBS Records понравилось то, что они услышали. Их поразили сильный голос и поведение на сцене. CBS подписали группу на три сингла, на первом из которых записана хорошая версия хита Young Rascals “You Better Run”. Выпущен он был скромно, а привлёк ещё меньше внимания. Радио-станции и покупатели на заметили пластинку. Первая встреча с музыкальным бизнесом оказалась жестокой.
Роберт был удручен провалом, но не сломлен. «Я пробьюсь, — говорил он друзьям, стараясь поддерживать дух на высоком уровне. — Я верю в себя, и это пол-дела». На самом деле его одолевали большие сомнения, и он начал сомневаться, что дела пойдут в его пользу.

В 1967-ом CBS Records предложили Роберту записать два сингла по контракту с Listen. Казалось, это отличная возможность — пойти в студию самому. Но радость Роберта была омрачена выбором песен. Одна из них, «Our Song», была прилизанной оркестровой итальянской балладой с английским текстом. Кто-то из друзей Роберта спросил: «Что они делают с ним, чёрт возьми? Слепить из него очередного Тома Джонса?» Роберт стыдился записи. Он чувствовал, будто теряет свою индивидуальность в куске винила, вышедшего из--под пресса. Его чутьё не подвело: «Our Song» разошлась тиражом всего 800 экземпляров, и компания действительно пыталась сделать из него нового Тома Джонса. Кампания была столь же успешной, как и российский автопром. В какой-то момент Роберт был настолько подавлен тем, что его карьера упёрлась в отвратительную кирпичную стену.
— Если моя мама не купила пластинку, её больше никто не купит, — шутил Роберт, и он не преувеличивал.

В этот период, несмотря на происхождение из среднего класса, он стал модом. Он носил отстроносые сапоги на каблуке и обтягивающие пиджаки, участвовал в драках с рокерами где-нибудь в Маргите. Он состриг длинные светлые локоны и сделал причёску во французском стиле на подобие Стива Марриотта, вокалиста Small Faces, которые задали неотразимый музыкальный вопрос: «How's your bird's lumbago?» (честно скажу, так и не понял, что эти кокни имели в виду — прим.пер.) во время концерта в Бирмингеме, на котором побывал Роберт.
Пока карьера Роберта буксовала, его родители попытались снова направить сына в более традиционном направлении. «Почему бы тебе не пойти учиться на бухгалтера?» — спросила обеспокоенная мама. Роберт был и так в удручённом состоянии, а тут ещё и это.
И хотя Роберт был достаточно умён, чтобы понимать, что он гоняется за неосуществимой мечтой, но всё же он был расстроен недостаточной поддержкой со стороны семьи. Он до сих пор думал, что у него есть ещё одна попытка стать звездой, хотя родители ждали, когда же сын перерастёт свои «фантазии» насчёт карьеры в музыке. Роберт чувствовал себя разочарованным, оскорблённым и униженным. Когда он бывал в доме родителей, то чувствовал, как растёт пропасть между ними. На каком-то уровне он отчаянно хотел доказать им, что может преуспеть в музыке.

Тем не менее, чтобы доставить удовольствие семье, Роберт в конце концов согласился пойти учиться на бухгалтера, хотя его сердце принадлежало блюзовым исполнителям типа Роберта Джонсона, Томми МакКлеллана, Отиса Раша, Мадди Уотерса и Сонни Бой Уильямсона, чьи записи он частенько находил в магазине уценённых товаров, в которых часто ошивался.
Через две недели учёбы Роберт поднял руки. Ему платили какие-то два фунта в неделю, но что важнее, он понял, что существуют более интересные вещи, чем гроссбухи и балансовые ведомости. — Не хочу тратить жизнь на подсчёт денег других людей, — жаловался он друзьям. — Я лучше стану тем, кто делает их!

Без всякого сожаления Роберт полностью переключился на музыку. Как и раньше, он переходил от одной группы к другой, в конце концов оказавшись в Band of Joy. Как и ранние музыкальные начинания, эта группа достигла минимального успеха. Концерты случались нерегулярно, и большая часть их проходила в полупустых залах. Мало других проблем, Роберт постоянно ссорился с менеджером.
— Ты знаешь в чём проблема, Роберт? — спросил его как-то менеджер. — Я не думаю, что ты хорошо поёшь! Тебе стоит серьёзно подумать об уходе из группы.
Роберт в ярости вышел от менеджера, его самолюбие было основательно задето. Да, его голос был немного неистовым, но он в то же время чувствовал, что в нём есть нечто уникальное. Он старался не обращать внимания на критику, пропускать её мимо ушей, но это было трудно. Он твёрдо вознамерился продолжать петь, хотя денег музыка не приносила. Роберту досталось название группы, и вскоре Band of Joy реформировались во втором, а в последствии и в третьем составе, которые попробовали себя в нескольких неожиданных направлениях. В последней инкарнации играл странный длинноволосый барабанщик с усиками по имени Джон Бонэм. Он вечно был недоволен бешеной мощью и яростью, создаваемыми им на концертах. Он обёртывал барабаны алюминиевой фольгой, чтобы звук был более хлёстким и взрывным, а ещё чтобы привлекал больше внимания к группе.

Но на самом деле Band of Joy требовалось гораздо больше усилий, чтобы завоевать сердца аудитории. Участники группы иногда выступали с разукрашенными лицами и носили длинные фраки. Они устраивали войнушку на сцене с игрушечными автоматами. А толстый басист, одетый в кафтан и расклёшенные брюки прыгал со сцены в толпу, страшно пугая её тем самым. Как будто «Гинденбург» (а может, «Цеппелин»?) падал на них. Если в этом и был какой-то смысл, никто не мог понять — какой именно.
Одним вечером группа играла в Селкирке, и пьяный посетитель концерта бросил в Планта кусок пирога. Роберт постоянно двигался по сцене, поэтому пирог вреда никакого не причинил.
Band of Joy играли два концерта в неделю, но денег много мы не зарабатывали, — вспоминал Роберт годы спустя. — Если бы я не был к тому времени женат, а у моей жены Морин не было работы, мне нечего было бы есть. Вот так! Я бы стоял на бирже труда.

В известной степени, Морин была спасительницей Роберта, и он это знал. Без её денег, не говоря уже о моральной поддержке, он бы давно сдался. Он встретил её на концерте Джорджи Фейма, и они вскоре стали вместе жить, а затем поженились. Когда Роберт приносил домой какие-то деньги, она была уверенна, что у них будет крыша над головой. Когда его уверенность пошатывалась, она помогала восстановить её. Роберт часто говорил, что если бы не Морин, он давно бы сошёл с ума.
Band of Joy продолжала бороться за выживание. Они работали за семьдесят фунтов за вечер, играли песни Сонни Бой Уильямсона и Grateful Dead и даже записали несколько демо в студии Regent. Но к их разочарованию, контракта никто им не предложил. В конце концов, в отчаянии от отсутствия перемен, Роберт решил, что борьба не стоит продолжения. Группа распалась.

И снова Роберт должен был принимать тяжёлые решения касательно будущего. В начале 1967-го он работал дорожным рабочим и укладывал асфальт где-то на Вест Бромвич Хай стрит, а на заработанное (шесть шиллингов и два пенса в час) покупал альбомы Buffalo Springfield, Love и Moby Grape. Большая часть английской рок-сцены была убожеством и недостойной записи на виниле. Но Grape – с их комбинацией блюза, фолка, рока, ритм-энд-блюза, кантри и блюграсса — вернула Роберта в музыке, к большому горю родителей.

Даже после того, как Led Zeppelin стали миллионерами, примирение с отцом затянулось на годы. Отец Роберта не признавал карьеру рок-певца своего сына, даже несмотря на невероятный успех. Этот факт сильно ранил Роберта. На одном приёме в Бирмингеме я разговаривал со старшим Плантом и предложил ему бутылку пива — без бокала. Он посмотрел на меня с отвращением, словно говоря: «Ты за кого меня принимаешь, чтобы я пил прямо из горла?» Он был совсем из другого мира.

Бонзо

Джон Бонэм был весьма практичным парнем. Насколько я знал его, никакие маски не скрывали настоящего Бонэма. Вся громкость, всё безумие, всё остроумие и весь талант — в этом был Бонзо. Что внутри, то и снаружи.
В детстве, задолго до Band of Joy или Led Zeppelin, он молотил по всему, что могло издавать шум. Родился он в 1948 году в Реддиче, что в двенадцати милях к югу от Бирмингема, он колотил по маминым горшкам и сковородам, или по жестяному подносу, к которому была приделан провод, чтобы было похоже на звук рабочего барабана.

Мать Бонэма купила первый настоящий барабан сыну, когда тому было десять. А вскоре отец принёс домой настоящую ударную установку, подержанную и немного обветшалую. Кое-где была ржавчина, но Джон любил её. Его расстраивало, если кто-то из друзей или других барабанщиков не лелеял свой инструмент так, как по его мнению, он того заслуживал. Для Бонзо подобное пренебрежение было сравнимо с насилием над ребёнком. Музыка стала его первой страстью, и если он не играл хотя бы день, то чувствовал, словно день прожит зря.
Вскоре после окончания школы, когда Ринго Старр был в Англии предметом зависти любого юноши с палочками в руках, Бонзо ступил на путь зарабатывания на жизнь музыкой. Он играл с Терри Уэббом и его группой The Spiders. Они одевались в фиолетовые пиджаки с галстуком-шнурком, а волосы зализывали назад. Тогда его игра была спокойнее и более контролируемая, чем потом.
Как и с Плантом, на Бонэма давили предки, чтобы он бросил музыку. «В мире есть много честной работы, Джон, — говорил ему отец. — Ты можешь достойно зарабатывать, если действительно захочешь этого». Отец Бонэма был плотником и каменщиком, и Джон помогал ему какое-то время, отложив палочки в сторону в обмен на кувалду. Но он любил музыку — ничто больше не делало его таким счастливым — и вскоре он снова играл с группами: The Nicky James Movement, A Way of Life, a также со Steve Brett and the Mavericks.

Джон верил, что музыка — это лучшее, что он может делать, но тем не менее он превратился в очередного голодного артиста. В восемнадцать он встретил свою будущую жену Пэт, а она была достаточно благоразумна, чтобы выйти замуж за того, чьё будущее скорее проблематично, нежели перспективно. Но Бонэм был настойчив.
— Это вопрос времени, — говорил он Пэт. — у меня получится, если ты будешь верить в меня.
Несмотря на некоторые шансы, она не верила. Но всё же Пэт сдалась, и они переехали в трейлер и стали жить вместе. Бывало, когда Бонзо был расстроен слабым развитием карьеры, или выходил из себя от того, что реальность не оправдывала его ожидания, он обещал Пэт, что бросит, если ничего не изменится. Но это были пустые обещания, и оба это понимали. Музыка была неотъемлемой частью его. Он никогда не думал серьёзно бросить музыку.

Время от времени Бонзо стоило пойти на паперть, чем выступать. Когда он играл в Nicky James Movement, группа так часто была на мели, что выступала на аппаратуре, за которую не до конца расплатилась. После выступления оборудование конфисковали из-за отсутствия средств. «Так хорошую музыку делать нельзя», — думал Джон, но в тот момент альтернативы не было. Он был очень предан тем, кто позволял ему играть с ними; он любил чувствовать себя частью группы, чувство, которое пронёс сквозь долгую историю Led Zeppelin. Даже в те трудные времена, молва о Бонзо распространилась далеко: «Он лучший барабанщик в Англии»... «Он играет так громко, что вы даже думать в это время не сможете»... «Он ломает больше палочек за неделю, чем большинство за всю жизнь».

Со временем Бонзо развил больше мастерства и меньше агрессивности в своей игре. И хотя он оставался командным игроком, он стремился к равному вниманию к собственной персоне, особенно, когда видел, что другие барабанщики становятся очень известными. Он восторгался и одновременно завидовал Джинджеру Бейкеру из Graham Bond Organisation, потому что Бейкер никогда не позволял затмевать остальным себя, несмотря на присутствие таких сильных музыкантов, как Бонд и Джек Брюс. «Вот так я хочу, чтобы было, — говорил себе Бонзо. — равноправный член группы, а не просто задающий ритм для впереди стоящих». Когда альбом Cream «Fresh Cream» появился в начале 1967 года, соло Джинджера Бейкера в «Toad» превратилось в бенефис Бейкера. Джон устремил взор к славе. Менее, чем через два года он станет участником Led Zeppelin.

Джон Пол

Даже для тех, кто хорошо знал Джона Пола Джонса, он оставался загадкой. В музыке его отличала методичность и холодная уверенность, которую невозможно пошатнуть. Насколько я его знал, не важно, сколько чувств он привносил в свою музыку, он это делал последовательно и надёжно. Он знал, на что способен — и делал это.

Настоящее имя Джона Пола — Джон Болдуин. Он вырос в семье, которая поощряла интерес в музыке. Он родился в 1946 году в Сидкапе, графство Кент. Его отец играл на фортепиано и руководил оркестром. В детстве Джон Пол играл на фортепиано вместе с папашей на свадьбах, бар-мицвах и на различных вечерниках. Джон Пол понимал, что играет не в Мэдисон Сквер Гардене или лондонском Палладиуме, но это были отличные учебные полигоны для будущих свершений.
Впервые Джон Пол взял в руки бас в подростковом возрасте. Он взял всего один урок игры, но этого оказалось достаточно. Он просто дал волю своим музыкальным инстинктам и чувствительным пальцам. Но на него также оказали влияние такие музыканты, как Чарли Мингус, Скотт Ла Фаро и Рэй Браун.

Первым басом была модель Dallas (“гриф у него был, как ствол дерева”). Однако, несмотря на поощрения занятиями музыкой, отец Джона Пола не видел будущего в бас-гитаре. Он убеждал сына сконцентрироваться на тенор-саксофоне, утверждая, что дни бас-гитары сочтены.
Но несмотря на угрозы, судьба баса не повторила путь аккордеона или арфы. На самом деле, когда Джон Пол доказал отцу, что может заработать на жизнь игрой на басе, старик немедленно изменил точку зрения.

В семнадцать Джон Пол сменил несколько групп, игравших на гитарах Burns и исполнявших песни Джерри Ли Льюиса и Литтл Ричарда. Они носили пурпурные куртки и белые башмаки, годы спустя Джон Пол будет вспоминать это со смущением. Самой известной из этих групп была Harris/Meehan Group, возглавляемая Джетом Харрисом и Тони Миэном, который пел с The Shadows во времена хита «Diamonds». Из-за своего юного возраста и неопытности Джон Пол прилично нервничал, но его внутренняя уверенность помогала играть на высоком уровне.
Вскоре Джон Пол нашел более прибыльный способ играть музыку, в частности, работая сессионным музыкантом. С самого начала он подошёл к делу серьёзно и методично, и ему начали предлагать столько работы, сколько он мог сделать физически. Он аккомпанировал всем от Дасти Спрингфилд до Тома Джонса и Джеффа Бека. Он играл на стоунзовской «She's a Rainbow» и «Sunshine Superman» Донована. Он аранжировал песни группе Herman's Hermits и в разгар сессионной работы умудрился выпустить сольный сингл «Baja», на обратной стороне которого была записана композиция со странным названием «A Foggy Day in Vietnam» (Туманный день во Вьетнаме). К несчастью, популярность сингла не превысила популярность вьетнамской войны.
Несмотря на успехи в сессионной работе, для Джона Пола этого было недостаточно. Он начал искать варианты расширения горизонтов за пределами стен студии. Для большой публики имя Джона Пола оставалось неизвестным, но он никогда не чувствовал,.что ему нужна слава. Более важным он считал возможность развиваться музыкально.

В то время Джон Пол вёл домашний образ жизни; работа в студии приносила доход достаточный для того, чтобы проводить много времени с женой Мо и двумя дочерьми. И поэтому он часто задавал себе вопрос, действительно он хочет играть в группе, ведь концерты, гастроли и необходимость быть вдалеке от дома были частью сделки.
К конечном счёте ему выпало предложение, от которого сложно было отказаться. Оно поступила от молодого гитариста Джимми Пейджа, с которым Джон Пол встречался в студии. Джимми нравилась работа Джона Пола, в частности аранжировки, которые тот сделал для нескольких песен Yardbirds. Джимми запомнил имя Джона Пола и подумал, что в будущем они могут снова пересечься.

Джимми

Джимми Пейдж родился в 1944 году в Хестоне, графство Миддлсекс, но детство провёл в Фелтхэме, пригороде Лондона, который находился так близко к аэропорту Хитроу, что можно физически почувствовать, как приземляются самолёты. Ему нравилась рыбалка и коллекционирование марок, но в двенадцать его жизнь изменилась, когда он услышал песню Элвиса «Baby, Let's Play House». Но не особенный голос Элвиса привлёк внимание Джимми. То были инструменты аккомпанирующего состава — электро-гитара, акустическая гитара, контрабас — они заставили его снова и снова проигрывать пластинку, до отвращения, даже игла проигрывателя стачивалась.
С Элвисом в голове, Джимми взял в руки испанскую гитару со стальными струнами и пытался копировать звуки на пластинке. Первые попытки были, понятное дело, неумелыми. Но это не имело значения, он был сражён. Он чувствовал, как растёт внутри него возбуждение. Он не мог отпустить гитару, даже если хотел этого.

В школе Джимми делал успехи в беге с барьерами, но музыка затмила всё. Он попросил школьного друга показать несколько аккордов. Он также купил самоучитель в магазине. Он изучал обложки пластинок в поиске знакомых имён — Скотти Мура, который играл на записях Элвиса, Джеймса Бёртона, гитариста Рики Нельсона, и Клиффа Гэллапа, аккомпанировавшего Джину Винсенту. Ему нравились хиты из топ-40: «Stagger Lee», «Jailhouse Rock» и «Save the Last Dance for Me», но он предпочитал слушать игру музыкантов, а не пение вокалистов.

Отец Джимми работал менеджером по производственному персоналу и — практически по умолчанию — начал поощрять таланты сына. Другой любовью Джимма была живопись, которая его отцу казалась более бессмысленной. Так что после окончания школы отец немного возражал, когда на танцах в Эпсоме Джимми заметил Нил Кристиан, вокалист, который пригласил Джимми в группу Neil Christian and the Crusaders. Кристиан, очень воспитанный человек, даже спросил разрешение у родителей Джимми. «Я присмотрю за ним», — пообещал он.
«Крестоносцы» к сожалению так и не смогли завоевать большую аудиторию. И хотя у них постепенно появлялись поклонники, они предпочитали играть старые вещи Бо Диддли, Чака Берри и Джина Винсента, в то время как толпа требовала хитов из десятки. Что ещё хуже, передвигалась группа в развалюхе, которая ломалась чаще, чем происходили нервные срывы у пациентов психиатрической клиники. Несмотря на таланты, они были обречены с самого начала: им не суждено было стать новыми Биллом Хейли и его Кометами.

Тем не менее, они не прошли незамеченными. Джефф Бек, чья сестра познакомила его с Джимми, побывал на концерте группы и был поражён видом Джимми на сцене. Гитара была больше самого Джимми, говорил он друзьям, который «был тощеньким пареньком с руками и ногами, как спички».
Тем не менее, Джимми одевался со вкусом и со временем выработал свой стиль игры с мелодическими фразами, от которых иногда вокалист переставал петь и позволял юному гитаристу завладеть вниманием.
Джимми зарабатывал двадцать фунтов в неделю, но стремительная жизнь от концерта концерту в итоге сказалась на здоровье Джимми. Он был чемпионом в беге в школе, но его тело не подходило для жизни на гастролях. Физическое истощение привело к хроническому кашлю, в итоге превратившегося в жуткую ангину.

Одним вечером Джимми стоял возле клуба в Шеффилде и вдруг упал в обморок. Доктора осмотрели его в тот вечер, а затем на следующий день и вынесли суровый вердикт: «Притормозить». Джимми, истощенный и больной, не собирался заигрывать со здоровьем и поэтому ушел из Crusaders.
Джимми поступил в колледж искусств в Саттоне. Но как бы ни любил он живопись, кисти и мольберт не делали его счастливым. Он не мог забыть о музыке и постоянно упражнялся на гитаре. Он размышлял какое-то время, чтобы забросить суровую жизнь в музыке в обмен на менее стрессовое поприще художника. «Может быть, искусство — моё призвание, — иногда казалось ему. — Всё, что я делаю в музыке, должно быть всего лишь хобби». Однако, он начал ходить в клубы Вест-Энда, например, Марки или Кродэдди, где играл джемы с любым, кто хотел с ним играть. Иногда он играл часами старые хиты Чака Берри, до волдырей на пальцах. Он был без ума от музыки.
Как и Джон Пол, Джимми влился в сессионную работу, на целых шесть лет, отложив на будущее кисти и краски. Предложения следовали одно за другим, не только потому, что он был хорош, но в дополнению ко всему, он был надёжным парнем, способным играть в любом стиле — и рок, и блюз, и джаз. Сначала сессионная деятельность ему очень нравилась. Бывало, он впадал в благоговейный трепет перед артистами, для которых он должен был записываться: Rolling Stones, Herman's Hermits, Kinks и даже Петула Кларк и Бёрт Бакарак. Он играл на «Hurdy Gurdy Man» Донована, на «I Can't Explain» группы The Who. Его даже как-то наняли для записи музыки для супермаркетов, а число коммерческих джинглов просто не счесть.

В самом начале, из-за отсутствия музыкального образования, Джимми сомневался в способности успешно работать в студии. Никто не мог «чувствовать» музыку лучше, чем он, но его часто просили играть в соответствии с чьим-то видением, а не его. А это означало играть с листа, такт за тактом.
Джимми пришлось освоить нотную грамоту; но иногда возникали ужасные моменты, когда Джимми допускал досаднейшие ошибки из-за слабого чтения с нотного листа. Он часто говорил, что в начале ноты казались ему стаей ворон, сидящей на телефонных проводах. Тем не менее, работая в студии, он неплохо начал зарабатывать.
Неудивительно, что возможности Джимми пугали некоторых его коллег. Продюсер Шел Талми однажды сказал ему: «The Kinks записывают новый альбом под названием «You Really Got Me». Я хочу, чтобы ты был неподалёку».
Шел пояснил, что Джимми сможет внести неоценимый вклад в запись — но сама группа не была в этом уверена. «Зачем он нам нужен? — нервно спросил Питер Куэйф. — Дэйв Дэвис отлично сыграет соло. Это смешно, Шел!»
Шел подождал, пока гнев музыкантов приутихнет. Когда эмоции улеглись, он привёл Джимми. Вскоре Kinks изменили своё мнение. Когда они услышали игру Джимми, никто не сомневался в решении Шела.
Шли годы, одна сессия переходила в другую, и Джимми почувствовал скуку и пустоту. Он говорил друзьям, что сессионная работа крадёт у него творческую жилу. «Ты приходишь, тебе говорят, что надо делать. А ты, чтобы порадовать их, стараешься не импровизировать. Чисто механическая работа».

В какой-то момент растерянность Джимми достигла пика, и тут он встретил Эндрю Олдэма, менеджера Rolling Stones, который рассказал ему о создании нового рекорд-лейбла. «Ты нам бы очень пригодился. Не только для сессионной работы, но и для продюсирования».
Здесь можно было раздвинуть собственные музыкальные горизонты. И Джимми ухватился за новую возможность — стать штатным продюсером новой компании, Immediate Records, — где он работал над записями Джона Мейолла и Нико. Энтузиазм вспыхнул с новой силой, именно в этом он так нуждался.
В это время Джимми столкнулся Эриком Клэптоном, буквально в холле студии звукозаписи. По контракту с Immediate Джимми спродюсировал несколько блюзовых вещей с Эриком — «Double Crossing Time» и «Telephone Blues». Эти двое почувствовали некую химию, возникшую между ними, и когда позволяло время, часто джемовали друг с другом. Однажды они играли несколько часов подряд в доме Джимми, подпитываясь энергией друг друга, восхищаясь возникшей синергией между ними. Джимми даже записал кое-какие вещи на простой двухдорожечный магнитофон.
В дни тех сессий Джимми понял, что ему есть что предложить миру, больше, чем студийная работа. Он оглядывался по сторонам, он хотел делать музыку так, как ему это виделось. Когда он присоединился к The Yardbirds, а позднее сформировал Led Zeppelin – он требовал, чтобы контроль принадлежал полностью ему.

  • facebook Рекомендовать на Facebook
  • twitter Поделиться в твиттере
  • vkontakte Поделиться в контакте
  • rss Подписаться на комментарии
  • bookmark Добавить закладку в браузер

Оставить комментарий


Клуб любителей британского рока - rockisland