Школьные годы

Keith Emerson

Кит Эмерсон — Автобиография. Глава 2.

by Pyostriy

Школьные годы

Уэртинг, графство Суссекс, Англия, 1946 г.

Рассеивающийся свет, проникая сквозь плотно задёрнутые шторы, отбрасывает причудливые тени и образы. Ребёнку, смотрящему сквозь решетку детской кроватки, они кажутся невероятными. Звуки праздника, доносящиеся из другой комнаты, только усиливают впечатления. Для двухлетнего малыша, осторожно выбравшегося из постели поближе к веселью, всё казалось удивительным волшебством с легкой примесью страха быть обнаруженным. Я слушал, как отец извлекает удивительные звуки, сжимая нечто, прильнувшее к его груди. Это вовсе была не мама, а итальянский аккордеон, инкрустированный перламутром, на котором папа научил меня первой песне:

Now is the hour;
For me to say goodbye 
Soon you'll be sailing
Far across the sea
While you’re away please
Remember me

И вот пришло время
Сказать друг другу прощай
Скоро ты уедешь
За тридевять земель
Вдалеке от дома
Меня ты вспоминай

Очень грустная песня, полная пафоса, и мне сейчас совершенно непонятно, почему тогда она казалась такой трогательной. Тем не менее, благодаря «Now is the hour» я вошел в мир музыки. Иногда, напевая ее, я как бы возвращаюсь в колыбель своей музыкальной карьеры.
 Тогда же я сделал собственное транспортное средство из одного специфического устройства – круглое, цилиндрическое, металлическое и даже с ручкой. Но явно непригодное к езде по дороге. Мы говорим о горшке, а не о самокатах, и трюки на Харли-Дэвидсоне идут ни в какое сравнение с авариями тех лет. «Поезд скрылся за холмом, издавая протяжный гудок», — пел я радостно, сидя верхом на горшке, делая «свои дела». Я и сам издал протяжный звук, когда получил плотный пинок чьей-то костлявой ноги, отправившей меня прямехонько в стену. «Мои дела» разлетелись по округе, и веселье на этом закончилось.
Я был от природы любознательным, облазил все углы в дому, совал пальцы в розетки. Однажды я обнаружил использованный подгузник двоюродного брата и стал выжимать содержимое сквозь маленький кулачок, приготовив свой первый соус.
Наше трио жило счастливо, несмотря на невзгоды и необходимость сводить концы с концами. Но мама и папа как-то с этим справлялись, что стало очевидным благодаря моему появлению. Жить по продовольственной книжке – совсем не как у Христа за пазухой, поскольку продовольствия в послевоенные годы вечно не хватало. Голь на выдумку хитра, как  говорят в таких случаях. Хитрость приводила, например, к тому, что многие домашние рецепты британцев превратились в деликатесные блюда своего времени. Мясо с капустой и картофелем, проще говоря, рагу из недоеденных овощей, соскобленных с тарелок, а затем снова прожаренных в печи, стало национальным «повторно использующимся» блюдом, которое мне нравится и сегодня.
Я родился 2 ноября 1944 года в маленьком доме с террасой у подножья Пеннинскоих возвышенностей в Тодмордене, графство Ланкашир. Беременных женщин эвакуировали из терзаемого войной Лондона как раз те места. Мама часто в последствии шутила, что нашла меня под камнями, в противовес традиционной капусте. Дом находился слишком далеко от того великолепия, что окружало меня в семидесятые. На целый ряд домов приходился один туалет в конце улицы, горячей воды вообще не было – ее нужно было кипятить. Люди трудились по 18 часов в день, в том числе и мама. И вот где-то около 22:33 в самых примитивных условиях местная акушерка сунула ей в рот носовой платок, чтобы крики не напугали соседских детей, и мама произвела меня на свет. Отец, по такому случаю получивший увольнительную из армии, находился на улице, гуляя по местным каналам до тех пор, пока не услышал мой плач. Он с гордостью подбадривал маму, когда все закончилось.
Что касается отца, он считал, что Вторая мировая война касалась больше самой армии, чем лично его. Несмотря на то, что служил он добросовестно, армию папа ненавидел. Войска, в которых он служил, были расквартированы в Ройал Сигналс (штаб-квартира британских инженерных войск – прим. пер.) в Галифаксе. Когда обнаружилось, что отец отличный стрелок и его нужно отправить на фронт, он вдруг стал чаще промахиваться. Отец совсем не хотел воевать с врагом, которого не выбирал.
Тем временем, мама со мной поселилась у свекрови на южном побережье Англии в небольшом городке Уэртинг, в весьма стесненных условиях. Там я начал учиться ходить. Я должен был научиться дойти до «Папули», к тому времени, когда тот вернется домой, хотя я и не понимал, что означает «папуля». К счастью, война в 1945-м окончилась, и отец демобилизовался в марте 1946-го, когда мне исполнился год и три месяца. Меня подтолкнули к человеку с распростертыми для объятий руками, который, как я понял, и был причиной всей суматохи.
Обнаружив способность передвигаться самостоятельно, я ненавидел ходить без цели. Мне это казалось бесполезным: как взрослым нравится ходить просто так? Они также предпочитали разговаривать друг с другом без определенной темы. Ужасно глупо! Так, одним воскресным днем я тащился следом за своими воссоединившимися родителями, которые прогуливались по главному бульвару Уэртинга. Мне это надоело, и я уселся там, где стоял, в то время как мама с папой продолжали идти дальше. Я смог прочесть по губам: «Идем дальше, Пэт (папа всегда называл маму Пэт. Он считал, что ее настоящее имя Дороти было слишком труднопроизносимым), и скоро он снова побежит за нами».
— Не дождетесь! – заявил я.
Вскоре вокруг собралась аудитория, привлеченная моим отчаявшимся видом и выпяченной в обиде губой. «Ооо, посмотрите на этого ребенка! Ты потерялся? Где твои папа и мама?»
К этому времени родители уже почти скрылись из вида, будто бы подтверждая мои неоправданные подозрения, что они меня не любят. Я уже представлял, как они празднуют избавление от меня где-нибудь в отеле или другом месте. Я уставился на бетон бульвара, на котором сидел, оценивая свои перспективы, которые казались неутешительными. Вдруг чья-то сильная рука подняла меня с земли, а другая отшлепала по попе, и меня решительно потащили домой, где сразу отправили спать. Смешно, но я вдруг понял, что наверно родители меня любят. Лечь спать засветло было действительно строгим наказанием. Я начал понимать расстояние между неповиновением и властью.
Позднее я решил приложить свои маленькие ручки к мелким домашним обязанностям, чтобы помочь родителям. Они об этом не подозревали, пока однажды не обнаружили моё творчество. Это открыло мне глаза на то, что взрослые – перфекционисты. Казалось, им ни чем нельзя угодить. Они не оценили моих услуг, когда отцовской бритвой я «усовершенствовал» помазок из барсучьего волоса, обрезав его до «правильного» состояния. Ну, я видел, как отец использовал этот удивительно острый инструмент близко к горлу, часто с кровавым результатом. Мой способ был более безопасным, искусным, но… неоцененным. Такой же недооцененной, хотя далеко не такой искусной и безопасной, оказалась попытка почистить камин. Я часто наблюдал, как мама делает это, в то время как папа продолжал музицировать, сжимая астматический инструмент на груди. Он что, его и в постели носил? Каким-то образом мне удалось не обжечься, пока я нес тлеющие угольки в руке к ближайшему безопасному месту – отцовскому креслу.
Летом я обычно играл на уэртингском каменистом пляже, таская за собой ведро и лопату в тщетной попытке защитить английский берег от вторгающихся волн и воображаемой армии. И тут внезапно выскочил отец и бросился в надвигающуюся волну. В атлетическом прыжке он нырнул с головой в воду и поплыл в сторону моря. Мама сидела и спокойно вязала. Я не мог понять. Неужели отец опять от нас уходит? Если так, почему мама такая невозмутимая? Я подбежал к кромке воды, крича и плача, пока мама не просигнализировала отцу плыть обратно.
— Ты его напугал, — сказала она, нежно шлепая отца, пока тот вытирался полотенцем.
Бетон. Шум. Много людей. Некоторые одного роста и возраста со мной. Кто-то намного старше и/или выше. Вокруг суета, каждый инстинктивно ищет путь в нужном направлении. Я никогда не играл с другими детьми, не говоря о том, чтобы ассоциировать себя с ними. На самом деле, я даже не подозревал, что существую и другие дети.
Я плохо помню первый школьный день (в 4 года), но второй запомнился отлично. Я уже был там один раз, но понял, что не хочу снова туда возвращаться. Никогда!
— Сперва отрежьте мои руки от перил!
Мама и директор школы тщетно попытались заманить меня внутрь.
— Нет, там слишком шумно!
Горы конфет и даже личный счет в швейцарском банке не могли меня заставить зайти туда.
Но у меня не было ни единого шанса. Я был слишком мал, а они слишком велики. Меня завели в шумное большое здание, и я сразу напустил в штаны, потому что все знали, куда следует идти в таком случае, а я был слишком напуган, чтобы спросить.
На третий день я пытался пошутить. «Если не можешь победить, присоединись».
В классе стояли большие доски, на которых лежал мел. Большинство учеников начали выполнять задание по письму, выводя какую-то наивную чепуху.
Меня смутило существо, в котором я вскоре признал женщину. Хотя сейчас я вряд ли отличаюсь от нее. Наполнившись решимостью привлечь ее внимание, я запихнул половину куска мела в нос. УРА! Этого должно хватить, чтобы отвлечь ее от рисования шедевра, и мы сможем насладиться вдвоем моим счетом в швейцарском банке. Девочку, сидящую рядом, похоже, впечатлила моя способность засовывать большие куски в узкую расщелину. Но, перед тем как выйти на поклон, возникла небольшая проблема, потому что сей предмет, казалось, прочно поселился в носовой пазухе. Учительница в панике потащила меня в кабинет директора, где в течение получаса обе пытались вытащить проблемный объект из маленькой ноздри своими толстыми пальцами. После того, как они заметили, что у меня скосило глаза, и я дышу только одной ноздрей, здравый смысл подсказал им давить через свободную ноздрю. Они попросили меня вдохнуть ртом побольше воздуха и выдувать его через нос, закрыв рот. Непростое задание, хоть я и старался изо всех сил. Раздался звук, будто вылетела пробка из бутылки Moet-et-Chandon, и мел пулей срикошетил по книгам и папкам. Мне было нехорошо, но дышалось легче.
Четвертый день увенчался дракой с каким-то мальчишкой. Когда я рассказал об этом отцу, он наконец стянул с себя свистящий инструмент, чтобы научить меня боксировать. Результатом стал раскровавленный нос невинного одноклассника, так как весь пятый день прошел в тренировке. Шестой и седьмой дни родители отдыхали, им это было нужно.
Воспоминания о дедушке с маминой стороны, как я его называл «деда Дики», у меня остались такие: когда дедушка и бабушка (с которой у меня день рождения был в один день, и которую я очень любил) приехали из Лондона, дед сразу сграбастал меня в охапку и потащил на пирс, где стоял ряд торговых автоматов, сунул кучу монет и стакан лимонада, а сам улизнул в бар. Естественно, я просадил все деньги еще до того, как дед напился пива. Пришлось сидеть на ступеньках паба, посасывая остатки теплого лимонада и слушая шум пьяного разговора, доносящегося изнутри. Когда дед наконец вышел, его красный нос стал совсем сизым. Настроение у дедушки Дики было лучше некуда, и он позволил мне прокатиться на всех аттракционах ярмарки. Пьянство деда было для меня сплошным развлечением, но адом для мамы, двух ее сестер и брата, когда они были детьми, как и в детстве отца. В общем, они верили, что пьянство обязательно приведет в Ад, поэтому я воспитывался в атмосфере строгой умеренности.
Терпение не было моей добродетелью, особенно когда рядом заваливался спать деда Дики, сильно храпя или, как он это называл, «загоняя коров в сарай». Тетя Джойс нашла средство: «Заткни прищепкой его нос»! Так, вооружившись средством из маминого арсенала, я попытался поспать перед тем, как начнутся позывные «Ужасного рога». Проснувшись в четыре утра, я нервно выбрал прищепку в тусклом свете уличной лампы и поводил ею над свистящим носом. Черт! Слишком мала, надо взять побольше… есть! Внимание, ОТПУСКАЮ!
— Ааа, че за хуйня?
Дед вскочил как пружина, прищепка со свистом улетела в темноту, а я трясся под одеялом, пока дедуля снова не захрапел, толком даже и не проснувшись. Ему не надо было соревноваться с пернатым хором по утрам, так как птицы улетели на зимовку намного раньше обычного. Не в силах заснуть, я вытащил несколько пушинок из подушки и стал развлекать себя тем, что наблюдал, как храп дедули удерживал пух в воздухе. Так я скоротал время до самого завтрака. На кухне меня встретило море лиц, застывших в ожидании.
— Ну, – раздался хор родственников. – Ты это сделал?
Следующие 15 минут они надрывали животы от смеха, слушая мой печальный рассказ о провалившейся попытке напялить прищепку на нос деда.
— Ты все-таки это сделал! – сказали они сквозь слёзы.
Да, у меня почти получилось.
Я до сих пор с гордостью ношу память о дедушке – уолтемские карманные часы, на которых он учил меня правильно указывать время. Еще я перенял от него любовь к духовым оркестрам.
Воспоминания о Второй мировой войне, хотя она и закончилась, все еще были свежи в памяти отца, особенно когда речь заходила о механизмах и развитии воздухоплавания. Парни из неба спасали жизнь, таким как он. Если над нами пролетал самолет, он мог безошибочно назвать какой именно. Он таскал меня на аэрошоу – Фарнборо, Хиггин Хилл, в царство Харрикейнов и победоносных Спитфайров. Там было невыносимо громко, у меня обычно болела голова к концу шоу, и рвало по дороге домой.
На школьной площадке дети обычно маршировали и пели гимны Уильяма Уорд-Хиггса, меняя слова так, что любой «красавчик Пресли» мог их написать:

Good old Sussex by the Sea,
Good old Sussex by the Sea,
You can always tell by the seaweed smell,
It’s old Sussex by the Sea.

На суссекском брегу,
На суссекском брегу,
Расскажи о том, как воняет планктон,
На суссекском брегу.

Стихи Уорд-Хиггса были возвышенными, более благозвучными для ушей местной аристократии: «Расскажите о том, что мы лучше умрем за Суссекс, что у моря». Если рядом не было учителя, мы могли зайти еще дальше: «Расскажите им всем, что здесь воняет как в Аду, на суссекском брегу».
Дело в том, что водоросли у побережья консервативного Уэртинга издают едкий запах, особенно летом. И только мухи готовы ринуться туда, куда и ангелы боятся ступить. Пожилые люди (кто еще не присоединился к ангелам, но готов оказаться в вестибюле Господа) думали, что аромат размножающихся насекомых среди гниющего планктона, оказывает целебное действие на их застарелые болячки. Местные жители не были счастливы от того, что их прибрежный городок часто награждался уничижительным званием, например, «Божья приемная» или Costa Geriatrica (Брегус Старческус). Не нужно много времени понять, что престарелые люди приезжают сюда, чтобы найти свое последние прибежище, но, прибыв, быстро об этом забывают. Несомненно, в городе были созданы все условия, дабы позаботиться о пожилых людях. Санатории занимали большую часть территории Уэртинга.
Мой отец по натуре был отнюдь не бунтарем. Обычно он был сдержанным, хотя иногда ему выплеснуть эмоции. Иногда он все же выходил из себя, неожиданно для себя самого, меня и других. Он не приветствовал конфронтацию, но если его втягивали в спор, он принимал его за хорошую партию настольного тенниса. Где-то в районе Митчем Южного Лондона во время войны моя мама влюбилась в его голубые как небо глаза, волнистые волосы и особенно ей понравился его мягкий характер. Он обучал бальным танцам… от вальса до танго. Он играл на фортепиано и аккордеоне – тому, что моя мама не делала из соображений безопасности. Они были прямой противоположностью. Брат матери, Тед, считал, что они идеальная пара и познакомил их после того, как услышал как отец играет на фортепиано. Пусть лучше мама сама расскажет:
«Это было в 1942 году. Война продолжалась уже 3 года. Мой юный брат Тед, большой любитель танцев, подружился с молодыми музыкантами. Они решили создать танцевальный коллектив, поскольку в то время танцы в местных парках расценивались как летний отпуск. Люди не могли уезжать на отдых из опасения, что их дом подвергнется бомбардировке немцами. Так случилось, что мое первое знакомство привело к свадьбе... конечно, я тогда этого не знала».
Когда мне было семь лет, огромные поля сельскохозяйственных угодий Суссекса решением муниципального совета превратились в район жилой застройки. Это было в 4 милях к западу от Уэртинга. Родители были среди счастливчиков, получивших ордер на жилье, и мы покинули маленькую квартирку почти у крыши дома и въехали на улицу Мелвилл Вэй. С нами перекочевал и монстроподобный представитель семейства мебели. Отец вновь удивил меня тем, как он уселся за него поиграть – он был слишком тяжел, чтобы его можно было надеть на грудь, и слишком велик для меня, чтобы я мог одновременно добраться до клавишей и педалей. Поэтому отец приделал деревянные бруски для «газа» и «сцепления» после того, как я дотянулся до клавиатуры и стал одним пальцем наигрывать простенькие мелодии. Впоследствии мы играли дуэтом, пока в один прекрасный день мне не сообщили, что следует учиться играть на фортепиано правильно. Меня это несколько расстроило, так как я думал, что играю правильно. Оказывается, недостаточно правильно. Нужно было всего-то использовать больше, чем один палец. Все, если говорить точнее, даже те, что на другой руке.
Так, в 10 часов утра субботнего дня мисс Маршалл позвонила в дверь квартиры номер 56. Мисс Маршалл, милая пожилая леди с пухлыми ручками, выглядевшими как пара раздутых резиновых перчаток, ввела меня в мир скрипичного и басового ключа. Второй было легче запомнить, потому что первые буквы формирующих его нот составляли слово (ноты басового ключа фа (F), ля (A), до © и ми (E), получается F-A-C-E, т.е. лицо – прим. пер.), а первый можно было расшифровать как «Каждый хороший мальчик заслуживает награды» (ми (E), соль (G), си (B), ре (D), фа (F) – Every Good Boy Deserves Favours – прим. пер.). Я решил стать хорошим мальчиком, но в награду получил больше ни одного урока. Это расстраивало родителей. Небольшой зарплаты, что отец получал, работая телефонным инженером, а мама – заведующей детской столовой, едва хватало, чтобы прокормить нас, но не на оплату моих тягостных занятий на клавишах. Кроме того, был ли смысл? Я ненавидел быть на виду, терпеть не мог любые публичные выступления, поэтому уроки привели бы только к ненужному вниманию ко мне.
Презрение к свету рампы стало очевидным, когда меня выбрали на роль одного из трех пастырей в школьной рождественской постановке. Я хотел быть одним из трех Царей, но мой вид посчитали недостаточно величественным. Энн Стюарт, восьмилетняя девочка, с которой я часто играл в больничку, по иронии судьбы получила роль девы Марии. Не понаслышке знакомая со школьными рождественскими спектаклями, мама проделала огромную работу с тонной материи и кучей старой мешковины, чтобы я смотрелся подобающим образом, когда выйду на сцену. Я выглядел как взрыв в прачечной.
— Мы должны следовать за той… той… а?
— Звездой! – прокричал суфлер.
Иногда мне разрешалось вместе с родителями посещать общественные мероприятия, организованные местным отделением GPO (General Post Office – почтовая компания Соединенного Королевства, позднее превратившаяся в British Telecom, где мой отец работал главным инженером). Эти мероприятия были подлинными алмазами в обстановке веселья и радости. Большие танцевальные оркестры гремели на весь зал, большие люди кружились в едином порыве по танцполу. Иногда отец, желая продемонстрировать свои таланты, приглашал на танец другую женщину, предварительно спросив разрешения у матери. Мама, под моим бдительным оком, милостиво давала согласие. Я всё пытался понять, как один из музыкантов играл, хотя то, чем он занимался, больше походило на шпагоглотание. Позднее я узнал, что это был тромбонист.
С восьми лет я жил в мире конкурсов и соревнований. Когда я бегал, я скакал галопом. Когда я упражнялся на фортепиано, а школьные друзья звали играть на улицу, (мой попугайчик любил грызть ноты, придавая листам вид бумажных салфеток); я носился галопом по гаммам и арпеджио. Я очень хотел играть со своими друзьями в кукурузных полях в ковбоев и индейцев или в Пап и Мам – еще одну игру, в которую «дева Мария» очень любила. «Покажи мне свою, а я тебе свою». Я почувствовал себя обманутым. У меня был, а у нее нет.
Чувство разочарования от различия во внешнем виде позднее сменилось чувством полного замешательства, когда я поступил уже в мужскую школу в Вест Тарринге. Нам, четырнадцатилетним, рассказывали на уроке по биологии какую-то утвержденную инструкцию о репродуктивной системе человека. Некоторые друзья хвастались опытом в этой области, но никто из них ничего не мог доказать. Все казалось красивым и интересным, но какая женщина разрешит проделать с ней эти вещи?
Кто хочет задать вопрос? Я поднял руку. «А что если захочется в туалет во время этого?»
Удивительно, как класс не взорвался, ибо все хотели знать ответ на этот вопрос. Учитель деликатно продемонстрировал с помощью картинок, что во время эрекции, маленький клапан закрывает мочеиспускательный канал. Но оплодотворение возможно.
— А от этого нельзя сойти с ума, сэр? – спросил кто-то.
— В твоем случае, Смити, очень может быть! Следующий вопрос!
Пройдет еще девять лет до моего первого раза… вот и все, что можно пока сказать.
Я был безнадежным спортсменом. Мне перепала пара бутс от двоюродного брата Майка. Они были из плотной кожи, совсем не как те, что продаются сегодня. Бег в них походил на бег по полю в ластах. Мяч был еще хуже – сделанный из тяжелой кожи с лопнувшей камерой внутри. Удар головой – как будто бьешь кирпич. Мне больше по душе был теннис, и я стал капитаном школьной команды. Это подразумевало поездки на турниры в женские школы. Мне это очень нравилось! Одной Каролайн Вирралс с признаками проявляющейся женственности в короткой белой тенниске было достаточно, чтобы перепрыгнуть с шестом через сетку, – без разницы выиграл я или проиграл.
Тем временем, мисс Маршалл решила выйти на пенсию по состоянию здоровья. Следующей учительницей, заслуживающей сожаления, стала мадам Коллиндж, к которой надо было ездить на велосипеде. Она была подлинным воплощением своего титула – властной и импозантной, не выносящая маленьких человечков, не говоря уже о маленьких пианистах. У нее была кот, который облюбовал крышку пианино. В отличие от чеширского кота, этот был большим и черным, встретив взглядом, говорившим, что лучше мне убраться подобру-поздорову к своим маркам.
Я перестал собирать марки, фотография стала новым хобби. Гитара стала меня больше интересовать, чем пианино, и родители подарили одну на Рождество. Отец играл и на ней. Боже! Было ли хоть что-то, на чем он не умел играть? Он выдавал ритмы, сидя на кухонной трубе, что раздражало мать, а я аккомпанировал ему на губной гармошке. Ларри Адлер, а не Сони Бой Уильямсон, был главным представителем губной гармоники в те дни. Как он умудрялся играть многие годы и не проглотить ее? Я тоже хотел хорошо играть.
Время пролетело незаметно, и мне нужно продемонстрировать свое мастерство в игре на фортепиано широкой аудитории, чуть большей, чем близкие родственники (весьма спорное утверждение). Кто хочет услышать произведение «Соната Плохая идея» какого-то древнего композитора? Пройдет много времени, прежде чем что-то серьезное будет сочинено и исполнено – больше, чем до сексуальной инициации. Нужно было избавиться и от других страхов пубертатного периода. Это был очень болезненный процесс, и методы избавления приняли разнообразные формы.
West Tarring School не входила в число школ, из стен которой вышли выдающиеся люди. Туда ходили ребята из семей служащих и рабочих, которые не сумели закончить начальное образование – аттестационный экзамен илевен-плас определяет, пойдешь ли ты учиться в обычную школу или техническую. Некоторые ребята происходили из цыганских семей, пользовавшихся дурной славой. На прилежных учеников нагоняла страх банда школьных хулиганов, известная своими разбоями. Карманные деньги спасали от расправы по дороге домой. Я видел, как у моих друзей быстро снижалась успеваемость, они теряли концентрацию на уроках, если к ним начинали приставать. Мне повезло больше остальных. Следовало предпринять меры, если человек в учебе демонстрировал пассивность. Точнее ее можно определить как серьезная форма мечтательности при работе над рифами Флойда Крамера.
Мой приятель, сейчас психолог, а также известный эксперт в области поведения животных, ликовал, когда обнаружил ахиллесову пяту одного хулигана, которого мы больше всего боялись. Он не был таким уж большим, но все расступались перед ним в страхе, когда он шел по коридору. Люди отводили глаза из страха напороться на режущее как меч: «Чего уставился? Хочешь получить?» Никто не давал отпор, тем самым потакая его безнаказанности.
План друга был прост. «Просто смотри на него и ничего не говори. Просто смотри». Мы тренировались друг на друге, словно это была игра «Кто первый моргнет». Так мы развлекались до тех пор, пока не становилось скучно, затем шли воровать яблоки из местного сада.
В те дни воровство яблок был любимым видом спорта британских школьников, выросших в сельской местности. Чтобы стать асом в яблококрадстве, необходимо хорошо знать местную округу. Разведывая выбранные сады на верных десятискоростных велосипедах, мы знали, как туда проникнуть и что более важно – как оттуда выбраться. Всё планировалось заранее самым тщательным образом. Когда потенциальный объект нападения был выбран, его местонахождение шепотом передавалось из уст в уста всем верным людям.
Мой друг и я нацелились как-то после школы на один такой. Перемахнув через забор, мы попали в изобилие спелых яблок, соблазнительно свисавших со сгибающихся под их тяжестью ветвей. Казалось, яблоки только и ждали, чтобы два неряшливо одетых, с рубашками из-под-пятницы-суббота и галстуками вкривь, школьничка съедят их. На вражеской территории нужно работать быстро, хватая добро и засовывая в растянутые карманы. В последнюю очередь яблоки отправлялись в растянутую парусом рубашку. Затем обратно через стену и… вот он, наш враг номер один!
— Воруете, значит? 
— Кто, мы?
— Ну-ка подогнали мне яблок, быстро!
Я почувствовал дрожь в коленках, пытаясь на практике реализовать стратегию «Как заводить друзей и оказывать влияние на людей» и глядя в упор на самого страшного хулигана. Враг принял устрашающий вид, и я, используя отвлекающую тактику, взял из кармана яблоко и стал его есть. Наконец, нерешительно схватив оставшиеся яблоки, я закинул их обратно в сад, затем смерил хулигана взглядом в стиле Кэрри Гранта – одна бровь вверх, другая вниз, как меня учил друг Питер Кризи.
— Ты псих, Эмерсон – сказал бандит, отступая. – Реальный псих.
Местное хулиганье оставило меня в покое, потому что я играл Джерри Ли Льюиса. «Намано, не трогай его, он лабает рок-н-ролл на пианине».
Ежедневные поездки на велосипеде в тускло-мрачные стены «музыкального будуара» мадам Коллиндж вскоре стали такими же утомительными, как и развозка бакалеи, приносившая, впрочем, мне до 15 шиллингов в неделю. Для этого у меня был специальный велосипед, с корзинкой на переднем колесе, который я нагружал заказами сыра, помидоров и бекона. Тяжелые пакеты не только серьезно нарушали равновесие, но и закрывали вид. Удивительно, как я не превратился в уличную пиццу.
Чудеса обычно даровались святым. И я стал мальчиком в хоре. К сожалению, церковное вино в ризнице со временем разбавилось до консистенции морса. Но жаловаться не стоило, так как вместе с остальными мальчишками, мы выпили его почти полностью. Что ж, зато получили хороший кайф. Вскоре меня исключили за то, что я избил альта Уэйна Уильямса.
Очкарик Уэйн достал меня настолько, что в один прекрасный день за пределами церкви я надавал ему по полной программе. Увидев очки, я вспомнил совет отца не бить очкариков, поэтому перед тем как нанести удар, снял с его лица вышеупомянутый предмет. Викарий позднее с симпатией рассказывал моей матери, что альта стоило поколотить, чтобы он мог петь как сопрано.
Как-то перед самым Рождеством родители сообщили, что у них нет денег на подарок. Мне было их жаль, но, проснувшись в рождественское утро, я с трепетом обнаружил носок с яблоком, мандарином и горстью грецких орехов. Однако, самым большим подарком стала поездка на Рождество в Лондон к бабушке. Родственники, казалось, заняли каждый уголок и трещину в гостиной на Перси Роуд, где главное место занимало пианино. Никто не обратил внимание на мое замечание, что его настраивал водопроводчик. Оно издавало бодрый нестройный звук, но это абсолютно нормально, когда у тебя в руках стакан вишневого ликера или виски. Мой отец не переносил алкоголь и поэтому с удовольствием садился за инструмент, к вящей радости остальных. Когда я забирался под клавиатуру, чтобы посмотреть, как его руки, наигрывая популярную мелодию, двигаются одновременно в разных направлениях, меня наполняло восхищение. Он поймал мой взгляд.
— Я никогда не смогу играть так, как ты, — сказал я с завистью.
Продолжая играть, он посмотрел прямо мне в глаза и сказал: «Да, не сможешь. Ты будешь играть еще лучше!»
Это было лучшее Рождество в моей жизни!
Отцовское ободрение стало для меня глотком свежего воздуха в последующие музыкальные годы. Миссис Смит спасла меня от апатии и способствовала моему становлению в качестве исполнителя. Она была молода, замужем и по моим незрелым стандартам сексуально привлекательна. Мне становилось очень стыдно, если я не оправдывал ее ожиданий. Я грезил о романе, она же была честна со мной. Вместе с родителями она часто повторяла: «У него определенно есть талант, но все зависит от того, воспользуется он им или нет».
Миссис Смит не подозревала, что у меня появилась сильная страсть к химии другого рода. Эффект, который оказывал калий на цветы и прочие вещества, приводил меня в восторг. Я решил пойти дальше. Если поджечь бертолетову соль (общий гербицид), смешанную с пищевой солью и сахаром, получается еще более впечатляющий результат. Но куда больший эффект достигался, если эту гремучую смесь запаковать в металлический тюбик, который нужно плотно закрыть с обеих сторон и вставить взрыватель в специально просверленную дырочку. Я не горжусь этим, но наш тайный клуб единомышленников производил грозное оружие, поражавшее своей взрывной мощью. Мы занимались экспериментами в меловых карьерах и вагончиках строителей, пока друг не получил ожог руки во время упаковки очередной «бомбы». Слухи о группе поджигателей дошли до местной полиции, которая стала обыскивать ранцы учеников при входе и на выходе из школы. Тогда мы не подозревали, что то, что мы делаем, ныне широко используется террористами в грязных целях.

  • facebook Рекомендовать на Facebook
  • twitter Поделиться в твиттере
  • vkontakte Поделиться в контакте
  • rss Подписаться на комментарии
  • bookmark Добавить закладку в браузер

Оставить комментарий


Клуб любителей британского рока - rockisland